Възд в город Памятник Гайдаю Мемориал Славы

Жёлтый дьявол. Том 3. Зубы жёлтого обломаны. 1920-23 гг. Глава 7. «Николаевские события»

Жёлтый дьявол. Том 3. Зубы жёлтого обломаны. 1920-23 гг. Глава 7. «Николаевские события»

Глава 7-ая

«Николаевские события»

1. Кухня Жёлтого

Зелёная скатерть. По углам золотые кисти.

– Решение Совета подтверждаю.

Командующий войсками О-Ой медленно поднимается с кресла.

Вслед за ним поднимаются 12 генералов – Военный Совет экспедиционных войск.

Стоят на вытяжку.

– Именем императора Ио-Ши-Хито объявляю, что час настал. Удвойте за большевиками наблюдение. Спешно установите точное количество и расположение их войск. Дабы отвлечь внимание, проявляйте самое миролюбивое и доброжелательное отношение. Но будьте готовы каждую минуту. Помните: ни один партизан не должен выйти живым. День выступления – особым приказом. Ждите.

О-Ой кончил.

Совет расходится.

«Час настал».

О-Ой медленно опускается в кресло и закрывает глаза.

В памяти встает вчерашний день…

Он видит полутьму старинного храма и пламя жертвенника у пьедестала Будды…

Он видит склоненные фигуры Верховного Совета Генро…

Он слышит голос старейшего князя:

«…Час настал. Подыми оружие Восходящего Солнца, и пусть две сабли самурая покроют восточную окраину материка. Но помни: жадные очи смотрят со всех концов мира. Будь осторожен и найди хороший предлог. Найди сам. Доверяем».

Предлог?.. Да…

О-Ой открывает глаза, молча смотрит на карту и…

«Есть! Вот он!., вот!.. На далеком севере, в устьи Ямура. Сейчас он таежными снегами и льдом: отделен на сотни верст от живого мира».

О-Ой встает и ходит по комнате.

– Да!.. Лучшего не найти. Таро!

– Я.

– Последние сведения из Николаевска?

– Радио майора Иси-Кава.

– Ну?

– Спокойно. С красными мирно.

– Силы?

– Батальон.

– У красных?

– 2 полка пехоты, особый отряд максималистов, артиллерия, пулеметы. Небольшой конный отряд разведчиков. В их руках, кроме того, крепость Чныррах.

О-Ой подымает палец. Секунду палец висит в воздухе. Потом решительно падает на карту… в устье Ямура.

– Да!.. Так. Таро!

– Слушаю.

– Радио майору Иси-Кава: не позднее 12 марта выступить и прогнать красных из Николаевска.

Таро изумлен.

– Но… Один батальон против… и еще мирные японские резиденты… И… ваше превосходительство! ведь это верная гибель.

– Да! Гибель.

– Но…

– Таро!

Молчание. В ледяном пламени глаз читает Таро непоколебимое… и страшное.

Понял.

– Слушаюсь!

– Постой! Сообщи ему, что выслано подкрепление. Понял?

И тот же взгляд…

– Слушаюсь!

Повернувшись, уходит Таро.

О-Ой подходит к столу и снова медленно опускается в кресло и шепчет одно слово…

И слово это: Ниппон!

 

2. Гонец

– Архипов!

– Тссс!.. тише!.. Меня зовут Клодель. Идем.

Они молча проходят два квартала… Потом мимо Восточного института… потом вверх по лестнице… на Голубиную Падь.

Клодель осматривается.

Никого.

– Идем.

Деулин послушно направляется за Клоделем.

Они приближаются к старой голубятне… обходят ее кругом.

Клодель вынимает какой-то рычажок и вставляет его в щель.

Доска отваливается.

– Полезай.

– Да послушай.

– Полезай, говорят.

В голубятне темно. Клодель берет Деулина за руку.

– Не бойся.

Что-то тихонько скрипнуло. Деулин чувствует, как они проваливаются куда-то вместе с полом.

Через секунду вспыхивает свет электрической лампочки.

Деулин оглядывается и видит нечто вроде химической лаборатории. У стены широкий кожаный диван.

– Ну, брат, и чертовщина у тебя.

– Ну, ну, садись и рассказывай: откуда ты и зачем? – улыбается Клодель.

– Я только что из Николаевска. Через Сахалин… От Сахалина пароходом.

– Ну?

– Тебя отыскиваю.

– Рассказывай.

– Меня послал к тебе Тряпицын.

– Как у него дела?

– Чудесно. С японцами уладили. Николаевск – вольная коммуна.

– Хорошо.

– Тряпицын послал меня к тебе сговориться и узнать о положении. Как у тебя с японцами?

– С японцами? Видишь ли…

Но Клоделю не удается информировать Деулина. Тонкий, гудящий звук прерывает его.

В тот же момент в стене открывается небольшая форточка. За ней – рупор.

– Алло! Клодель?

– Я! В чем дело, Петр?

– Японцы говорят с Николаевском. Слушай.

– Переводи! Слушаю.

Деулин открывает рот от изумления.

– Слушай, Архипов!.. Я ничего не понимаю…

– Не мешай! У нас здесь радио-приемник. Это старая заброшенная голубятня – подозрения не вызывает. А это говорит сверху мой помощник. Ага! Что? Слушаю, слушаю.

Клодель и Деулин замерли в ожидании.

Из рупора с перерывами слышится голос:

– Таро говорит с начальником японского гарнизона в Николаевске майором Иси-Кава. Он передает ему приказ О-Ой устроить выступление не позднее 12-го.

– Выступление?! Двенадцатого?! Чушь! – вскипает Деулин.

– Не мешай! Петр, дальше!

– …двенадцатого марта. Иси-Кава говорит, что у него мало сил. Таро сообщает, что высланы части. Подтверждает приказ. Кончили.

Тонкий гудящий звук… Форточка закрывается.

– Выступление? Чорт возьми!

– Надо предупредить.

– Да как? Три дня осталось… Не поспеть.

– Стой!

Клодель минутку думает… Потом вынимает блокнот и что-то быстро пишет.

– Вот тебе записка. Лети сейчас на вокзал… Успеешь к поезду. Поезжай в Спасск. Там есть у меня парень… Да идем, я тебе по дороге объясню.

Ясное морозное утро ползет над Спасском.

В его свете ангары авиапарка стоят, как мраморные гробницы.

– Садитесь, товарищ Деулин!

Летчик Шатров помогает Деулину сесть. Потом влезает сам.

– Давай.

Механик берется обеими руками за пропеллер. Резкий поворот… Искра… Вспышка.

Ртах-ртах-ргах – работает мотор. Пропеллер гудит.

Сильнее… Еще сильнее…

– Отпускай!.. – И сигнал рукой.

Партизаны отскакивают в сторону.

Сдувая снежную пыль, катится на полозьях аэроплан. Еще немного… Затем рычаг на себя, и, отделившись от земли, стальная птица быстро уходит в голубую высь.

 

3. Браунинг Вица

Большая, большая деревня.

Широкие прямые улицы. Изредка каменные, а больше деревянные дома.

Это город Николаевск. Порт.

Летом он людный, оживленный кипящей бурливой жизнью. Особенно в период хода кеты.

Недаром. «Амурская свинина» привлекает на рыбалки тысячи рабочих.

А зимой остаются только аборигены: в большинстве буржуа золото- и рыбопромышленники, да чиновники.

Богатый город.

А сейчас он в руках партизанов.

На зданиях полощутся красные и черные флаги. Вот один:

ДА ЗДРАВСТВУЮТ СОВЕТЫ.

А вот другой:

АНАРХИЯ – МАТЬ ПОРЯДКА.

Улицы заметены сугробами снега – следы вчерашнего бурана.

На улицах: японские солдаты, матросы с китайских канонерок, партизаны в тарбазах[4], дошках, папахах.

Партизаны… Народ бесшабашный, вольный… Сахалинцы больше.

День яркий. Солнце сияет.

Все население на улицах. У всех гребки и лопаты. Сгребают снег, очищают тротуары и дороги.

Все работают: бывшие офицеры, чиновники, барышни, дамы, купцы.

Должны – коммуна. Ни купли, ни продажи нет.

Работают – корм получают.

Завтра торжественный день: открытие съезда трудящихся.

Вот едет в санках какая-то… низенькая, черная. Остановилась. Вылезает.

– Здравствуйте, товарищи!

Берет лопатку. Работает.

Это Нина Лебеда – максималистка… Член революционного штаба.

Поработала. Садится на сани и едет в штаб.

Штаб в двухэтажном деревянном здании против магазина Симадо.

Нина входит.

Все тут. Вот в центре сам легендарный Яков Тряпицын… Высокий, красивый… Взгляд твердый.

– Удивился полковник Виц, когда я к ним один в штаб пожаловал. И все офицеры удивились. Настолько удивились, что даже не тронули. Однако, не допустили меня с белыми солдатами поговорить. Чуяли… Ха-ха-ха!..

А вот и начальник штаба Наумов… А вот секретарь Черных и командиры: Бузин-Бич, Дед-Пономарев, Покровский, Мизин, Лапта.

А вот и японцы: поручик Цу-Ка-Мото и переводчик Кава-Мура.

У обоих на груди по красному банту.

– Я дземократ, – говорит Цу-Ка-Мото, подымая чашку с разведенным спиртом: – я оцень рюбит русский народа. Банзай!

– Ура!.. Банзай! – подхватывают партизаны.

Цу-Ка-Мото, веселый, с широкой улыбкой, радостный, тянется к Наумову, обнимает его… лопочет что-то.

– Подзворьте мне сказать, – любезно спрашивает Кава-Мура.

– Ну, валяй, валяй, – благодушно улыбается Тряпицын.

– Мы теперь очень хоросо понимаем, цто делает руцкий народ борсувика… Мы вам очень сочувственно. Я тозе быра бы борсувика, но у нас в Ипон другой обстоятельство… Борсувика ура!..

– Ур-р-а-а!..

– Чудесные вы ребята, – заявляет Тряпицын. – Скоро мы с вами вместе на Хабаровск пойдем… А? Согласны?

– Согласен. С удовольствием, – расплывается Кава-Мура и обеими руками жмет руку Тряпицына.

– Не очень-то ты японцам доверяйся, – шепчет Тряпицыну Бич.

– Ер-р-рунда. Теперь они безопасны. Я им верю. И даже майор их Иси-Кава превосходный человек, хотя и с хитрецой. А вот консул у них дурак… Дурак!

Громко говорит Тряпицын… Но, должно быть, японцы не слышат, как их консула ругают… Только между собой переглянулись быстро… и вновь за разговоры.

– Нет! – говорит Тряпицын. – Наших японцев я теперь не боюсь, а белым давно крышка. Да. Хоть и предсказывал полковник Виц мне смерть… и браунинг завещал…

– Что такое? – интересуется Цу-Ка-Мото.

– А вот, смотрите.

Тряпицын вынимает и кладет на стол большой бельгийский браунинг.

– Полковника Вица с его отрядом мы загнали на Де-Кастринский маяк. Сначала не хотел сдаваться… А потом сдался… Только сам застрелился и письмо оставил. Говорит, что молодежь стариков в деле военном перещеголяла… и револьвер свой, как эмблему смерти, завещал мне.

– Вы этот… риворвер… всегда с собой носице?

– Всегда.

– Карасо… очень карасо! – радуется чему-то японец.

Вечер. Уже темно.

Разговоры в штабе еще продолжаются.

А против штаба, где магазин резидента Симадо, стоит японский караул и дожидается смены.

Вот тихо поскрипывает снег… Слышится мерное шуршание ног.

Это приближается взвод на смену караула.

Подходит.

Начальники караулов о чем-то тихо переговариваются, оглядываясь по сторонам. Затем новый караул быстро занимает посты, а старый, сменившись, уходит… Вернее, не уходит, а остается тут же… и прячется в магазине Симадо.

А там… внутри… еще один взвод… Тот, который вчера сменился…

А в штабе смех, шум, говор… И уже далеко за полночь… Табачный дым… Густой и спертый запах жаркой и прокуренной комнаты.

И поручик Пу-Ка-Мото, поглядывая на браунинг Вица, хитро и заискивающе улыбаясь Тряпицыну в лицо, слюнявит:

– Карасо… очень карасо.

 

4. Ночь на 12 марта

Далеко-далеко тянутся каменные щупальца – отроги Сихота-Алина.

Нестриженой щетиной покрывает их склоны вековая тайга.

А в тайге снег. Глубокий, улежавшийся снег.

Вот тайга расступается…

В узкой лощинке лежит застывшая грудь горной речушки.

По берегу раскидано небольшое гиляцкое стойбище. Толпа гиляков и гилячек смотрит с ужасом туда… к опушке леса.

Там, раскинув крылья и подняв хвост кверху, лежит на снегу большая белая птица.

Что-то черное копошится около нее.

Но вот это черное отошло от птицы и направляется к стойбищу.

Люди.

Залаяли злые гиляцкие собаки и бросились, почуя человека.

– Эге-е! – кричат.

Руками машут. Прогнать собак надо.

Прогнали.

Толпой обступили гиляки русских.

Деулин объясняет:

– Я партизан…

Партизан? Это гиляки знают. Партизан – это который с японцами дерется.

– Да, да!.. Мне нужно ехать в Николаевск. Скоро нужно. Там японцы хотят побить партизанов. Надо скорей ехать… Сказать, предупредить надо… Дайте мне собак.

Собак? Это можно. Почему же не дать собак, если надо…

– Бери!

Та-Ман свою запряжку ведет… Одиннадцать собак. Хорошие собаки… сильные. И нарты крепкие. И рыбы мороженой короб… и тарбазов пару.

– Твоя плоха… негодна… Бери. Не нада деньги, не нада. Рад Деулин.

– Спасибо, братцы! Ну, товарищ! я поеду один: спешить надо. Мне эти места знакомы. А вы оставайтесь пока здесь у гиляков. Потом вернусь с людьми… Аэроплан вывезем. Прощайте.

Гикнул…

И понеслись собаки. Ветром мчит запряжка. Не ломят снег, скользят по самому насту легкие нарты.

Спешит. Боится: а вдруг поздно?

Целый день гоньбы. Почти без отдыха.

Только поздно ночью… часа в два… прибыл в город. Ночь.

Мертвым сном спит обреченный город.

Не видно, не слышно патрулей.

Тишина.

Только изредка в тени забора или дома мелькнет или промаячит какая-то тень.

– Уфффф!.. Хорошо. Успел. Еще не поздно.

Но все же… Быстрей, быстрей.

Высунув языки, усталые, замученные бешеной гонкой, бегут собаки. Быстрей.

Вот и штаб. В окнах темно. Спят.

Деулин дергает веревку, привертывает к дому. Разом с нарт прочь и, бросив собак, бежит в штаб.

Внутри часовой.

– Кто идет?

– Деулин. Тряпицын дома?

– Дома.

– Что у вас?.. Спокойно?

– А чего же?

Скорей по лестнице наверх… И в комнату Тряпицына стучится.

– Кто там?

– Деулин.

– Что за чорт!? Как скоро!?

– Скорей вставай!

Щелкнул замок. Дверь отворилась. Тряпицын – в одном белье.

– Что тебе? В чем дело?

– Японцы выступают.

– Что?

– О-Ой приказал Иси-Кава…

– Ложь!

– Правда. Скорей. Нужно принять…

И не договорил…

Дахррр, дррдах – резкий залп громом врывается в тишину.

Ударили пули. Разбитые, зазвенев, посыпались стекла.

– А-а-а, чорт! – кричит Тряпицын, хватаясь за плечо. – Ранили сволочи.

Ббум-дах – рвутся ручные гранаты.

– Сволочи!

И по сигналу… разом… повсюду… во всех концах города… заговорило…

Гремят одиночные и залповые выстрелы, трещат, лают, заливаются пулеметы… С резким, оглушительно-тонким звоном лопаются ручные гранаты. Дым заполняет комнату. Поздно.

Бессильно падает Деулин на кровать.

Тряпицын бросается к телефону. Поздно… не работает.

– Предатели!.. Мерзавцы!

В штабе переполох…

Под звон стекла, под взрывы гранат мечутся люди…

Всюду смерть.

Нина, Тряпицын и Наумов кидаются к двери… и сейчас же обратно. Выход ведет в переулок. Из магазина Симадо переулок и дверь под обстрелом… Густой полосой ревут пули…

Назад.

А уже загорелся нижний этаж… Уже ползет черными клубами едкая гарь.

– Предатели!., сволочи!..

– Мы сгорим, как крысы!

– Что делать?

– Ха-ха!.. Что делать? А вот что…

И Покровский, сунув дуло револьвера в рот, падает с развороченным черепом.

– Правда!

И за Покровским Деулин посылает пулю в висок.

– Нет, гады! Подождите! – кричит Наумов и вдруг, подскочив к окну, прыгает со второго этажа на улицу…

Думает: «Там внизу сугробы снега… Быть-может, удастся…».

Но нет…

На лету шпепает пуля. Кровавое пятно расплывается по сугробу.

– Тише! – кричит Тряпицын. – Все равно погибать, не желаю гореть живьем. Вперед!

– Куда?

– Через переулок… Бегом… Напротив… Выбьем окно китайского магазина. Кто останется жив – спрячется. Вперед!

И сбегают вниз. Столпились у двери.

– Ну, раз… два… три!

Первым вылетает Глушаков.

В два счета через переулок… И с разбега всем телом бьет в раму окна.

Дзинь!.. сыплются стекла. С треском подается рама…

Прорвался. Уже в магазине.

За ним по одному – другие.

Из троих один жив остается. Остальные баррикадой трупов ложатся в переулке.

Но вот перебегает Тряпицын…

Жив. Только вторая пуля навылет проходит ногу.

– Гады!

А повсюду во тьме ночи гремят выстрелы и разрастается зарево пожарища.

 

5. Самурай

Вторые сутки трещат выстрелы, и то здесь, то там пылают деревянные дома.

Партизаны оправились.

Небольшими группами, без командования и приказов, бьются они… Бьются яро, свирепо.

Вот и подмога. С Чныраха пришел крепостной гарнизон. Будрин идет из Личи со своим отрядом.

Бой отдельными схватками по всему городу.

Теснят партизаны японцев.

Вот уже взят телеграф. Вот горит гарнизонное собрание – японский штаб.

Теперь только в трех местах сидят, отчаянно отбиваясь, японцы: в каменных казармах, в зданиях консульства и в квартале Симадо.

Там майор Иси-Кава. Знает майор, что дело погибло, и бросает в печь секретные документы.

На улицах трупы, трупы… черные зубья сгоревших зданий… поваленные столбы… свитые клубками электрические и телеграфные провода.

Бой. За сугробами снега, за каждым прикрытием лежат партизаны, обстреливая японские цитадели.

Разгневанные предательским выступлением партизаны звереют.

Разъяренные рыщут по городу…

А в горящем, осажденном магазине, в квартале Симадо, майор Иси-Кава собирает в кучу оставшихся солдат и офицеров.

– Кава-Мура!

Переводчик подходит и вытягивается перед майором.

– Кава-Мура! Останешься во дворе. Сдашься в плен. Передай от меня Тряпицыну, что виновник выступления – я. Ступай.

Кава-Мура отходит. Глаза затуманены. Лицо бледное.

– А теперь…

И майор Иси-Кава поворачивается к отряду.

– За мной! Банзай!

Растворились ворота.

Впереди отряда бросается майор в атаку… и падает. Пуля пробила голову.

Несколько минут отчаянной драки… и весь отряд желтыми пятнами трупов покрывает улицу.

Через час раненый Тряпицын, лежа в постели, допрашивает бледного, взволнованного Кава-Мура.

– Ваше дело погибло, – говорит он.

Кава-Мура молча склоняет голову.

– Консул глупо упорствует, – продолжает Тряпицын. – Иди к нему и скажи, что дальнейшее сопротивление бесполезно. Пусть сдается в плен, если не желает гибели для себя и для своего отряда. Иди.

– Не могу, – глухим сдавленным голосом говорит переводчик. – Я могу пойти с таким предложением, если будет приказ из Хабаровска от японского командования.

И Кава-Мура бросает как бы вскользь… как бы между прочим:

– Наш консул – самурай.

Три здания консульства – последний оплот.

Приказ Тряпицына: захватить консула во что бы то ни стало живым. Но напрасно. Второй парламентер, посланный с белым флагом, получает пулю, не доходя до здания. Не сдается консул.

– Довольно! – кричат партизаны. – Долой разговоры!.. Долой!

Жаркий огонь открывается по консульству. В ответ – то же.

57-миллиметровое орудие бьет бронебойными снарядами.

Безрезультатно: – не сдается.

И вдруг сразу… во всех трех зданиях… из всех окон… вырвалось пламя.

– Братцы! Японцы подожгли себя.

– Держись, ребята! Сейчас в атаку пойдут… Как Иси-Кава.

Стрельба прекратилась.

Ждут.

Ждут с напряженным вниманием партизаны.

Томительные и долгие проходят одна за другой минуты. Никого.

Удивленные замерли.

– Неужели? – шепчут партизаны. Нахмурясь стоят они на своих местах, опустив винтовки, и смотрят, как черный дым гигантским столбом подымается к небу.

Заживо предпочел сгорать самурай со своим отрядом.

Через день волнами радио несется по воздуху весть:

«В ночь на 12 марта японский гарнизон в Николаевске предательски напал на партизан точка. Выступление подавлено точка. Город в руках революционных войск точка. Командующий войсками Тряпицын».

 

Предыдущие главы

16:55
26364
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...
|